Факты

11.07.2012 12:09

«Война закончилась полным истреблением неприятеля»

Кутузов остался чрезвычайно доволен происходящим: наконец-то его стиль ведения войны оценили по достоинству! Жаль, право, что первыми сие сделали враги, а не соотечественники! Фельдмаршал с наслаждением сообщил де Лористону, что ни один посланник Наполеона не будет пропущен в Петербург с письмом к Александру, он, дескать, сам известит государя о мирном предложении французов. В ответном же послании, Наполеону, написанном несколько дней спустя, издевательски посетовал на то, что «принимая во внимание дальнее расстояние и дурные дороги в настоящее время года, невозможно, чтобы я мог уже получить ответ по этому поводу».

И в начале октября, когда холода уже дали о себе знать, Наполеон, так и не дождавшийся вестей из Петербурга, вынужден был покинуть первопрестольную. Неделю спустя его ожидало ожесточенное сражение под Малоярославцем, где, как и при Бородине, обе армии под вечер вернулись на свои позиции, не закрепившись в городе. Но Бонапарт, к тому времени с большим трудом владевший собой, решил с наступлением темноты проверить, не сбежал ли князь Кутузов опять в неизвестном направлении. И… едва не попал в плен к подстерегавшим его казакам; конвой с трудом отбил своего императора. Известие об этом мгновенно распространилось по французской армии, и у Наполеона окончательно сдали нервы. Свернув на Смоленскую дорогу, он начал отступление тем же путем, которым пришел в Россию.

Получив сие воодушевляющее известие, император Александр вынужден был сквозь зубы продиктовать следующее послание:

«Нашему генерал-фельдмаршалу князю Голенищеву-Кутузову

Усердная Ваша служба и многие оказанные Вами знаменитые Отечеству заслуги, а наконец и ныне одержанная победа, обращают вновь на Вас внимание Наше и признательность. В ознаменование которых признали Мы за благо пожаловать Вам золотую с лавровыми венками, украшенную алмазами шпагу»

Покидая Москву, Наполеон произнес печально-пророческие слова: «Какие ужасные, разрушительные войны последуют за моим первым отступлением!» - но не мог в полной мере представить себе всего ужаса последующих событий. Один из офицеров его армии, де Пюибюск, поведал о них так:

«Жребий брошен; русские, ретируясь во внутренние свои земли, находят везде сильные подкрепления, и, нет сомнения, что они вступят в битву лишь тогда, когда выгодность места и времени даст им уверенность в успехе.

Сухари все вышли, вина и водки нет ни капли, солдаты наши оставляют свои знамена и расходятся искать пищи; русские мужики, встречая их поодиночке или по нескольку человек, убивают их дубьем, копьями и ружьями.

Уже несколько дней почти нечего есть бедным раненым, которых в госпиталях от 6 до 7 тысяч. Сердце обливается кровью, когда видишь этих храбрых воинов, валяющихся на соломе и не имеющих под головою ничего, кроме трупов своих товарищей. Кто из них в состоянии говорить, тот просит только о куске хлеба или о тряпке, или корпии, чтобы перевязать раны; но ничего этого нет. Голод губит людей. Мертвые тела складывают в кучу, тут же, подле умирающих, на дворах и в садах; нет ни заступов, ни рук, чтобы зарыть их в землю. Они начали уже гнить; нестерпимая вонь на всех улицах еще более увеличивается от городских рвов, где до сих пор навалены большие кучи мертвых тел, а также множество мертвых лошадей покрывают улицы и окрестности города.

После дождя настали морозы, люди гибнут на бивуаках от холода. Русские генералы одели своих солдат в тулупы, хотя те и привыкли к стуже, а наши войска почти голые.

Сегодня мороз 16 градусов. Наши солдаты, прибывшие из Москвы, закутаны иные в шубы мужские и женские, иные в салопы или в шерстяные и шелковые материи, головы и ноги обернуты платками и тряпками. Лица черные, закоптелые; глаза красные, впалые, словом, нет в них и подобия солдат, а более похожи на людей, убежавших из сумасшедшего дома. Изнуренные от голода и стужи они падают на дороге и умирают, и никто из товарищей не протянет им руку помощи. У кого еще остался кусок хлеба или сколько-нибудь съестных продуктов, тот погиб: он должен их отдать, если не хочет быть убитым своими же товарищами.

За несколько дней перед выступлением из Москвы, дан был по всей армии приказ, подобного которому тщетно искать в летописях человечества. Повелено каждому корпусному командиру представить ведомости с показаниями: 1) числа раненых, которые могут выздороветь в одну неделю; 2) числа раненых, которые могут выздороветь через две недели или месяц; 3) о числе тех, которые должны умереть через неделю или две. Вместе с тем, последовало повеление, чтобы заботиться и прилагать попечение лишь о тех больных, которые могут выздороветь в неделю, а остальных предоставить их судьбе.

Я молчу, пускай собственное ваше чувство скажет вам, как судить о таком распоряжении?»

Наполеоновская армия билась в конвульсиях и, проигрывая сражение за сражением, после боя при Березине окончательно испустила дух. Наполеон же поступил с нею так, как поступал и с несчастными ранеными, оставленными им на произвол судьбы: через два месяца отступления, в начале декабря, он тайно ускакал в Париж, намереваясь за пределами России собрать необходимые для реванша силы. Из 608 тысяч бравых вояк, в июне форсировавших Неман, в обратном направлении его перешли всего 70 тысяч деморализованных, оборванных и голодных страдальцев.

«Война закончилась полным истреблением неприятеля», - доложил императору Кутузов.
08.07.2012 14:54

«Подождите, я ему голову проломлю!»

«Подождите, я ему голову проломлю!» - не слишком изысканно, но от души высказывался тем временем Кутузов в кругу сподвижников, уже начавших смутно сознавать, что, может быть, не все потеряно.

А Арман де Коленкур с ужасом наблюдал за событиями в столице:

«…Пожар распространялся от окраинных предместий, где он начался, к центру. Огонь охватил уже дома вокруг Кремля. Ветер, повернувший немного на запад, помогал огню распространяться с ужасающей силой и далеко разбрасывал огромные головни, которые, падая, как огненный дождь, на расстоянии более ста туазов от горящих домов, зажигали другие дома и не позволяли самым отважным людям оставаться поблизости…»

А кавалерия генерала Мюрата все преследовала искренне потешавшихся над ними казаков, уводивших авангард французской армии дальше и дальше на восток. Затем казаки неожиданно пропали, а русская армия так и не появилась, как если бы тысячи людей, лошадей и пушек обладали способностью растворяться в воздухе. Узнав о том, что его противник бесследно исчез, Наполеон в бешенстве вскричал:

«…Они провели Мюрата! Не может быть, чтобы Кутузов оставался на этой дороге; он не прикрывал бы тогда ни Петербурга, ни южных губерний…»

И где же он теперь, этот треклятый одноглазый старый лис? Недели через две разведка на отощавших от бескормицы лошадях, наконец, обнаружила, что Кутузов отступил не на юго-восток, а на юго-запад, разбил там при селе Тарутине укрепленный лагерь и чувствует себя отнюдь не худшим образом. Войска его регулярно пополняются воодушевленными новобранцами, и костров в русском стане пылает столько, что уже не понять, на чьей стороне численный перевес. Один из адъютантов Кутузова, Александр Михайловский-Данилевский, имел все основания восторженно отзываться о тех днях, когда у русской армии открылось второе дыхание:

«…Пребывание в Тарутино было для Кутузова одною из блистательных эпох его достославной жизни. Со времен Пожарского никто не стоял так высоко в России.

В Тарутино в неимоверно краткое время Кутузов привел в самое стройное положение армию, утомленную тысячеверстным отступлением и кровавыми сражениями, вручил народу оружие, осадил Наполеона в Москве и извлекал все выгоды из нового рода войны…»

Одной из несомненных выгод сего рода войны были лихие налеты казаков на московские окраины и регулярное пленение множества французов.

«…Дня не проходит без того, чтобы мне не взяли триста человек в плен…» - удовлетворенно отмечал Кутузов. Великую армию обгрызали, как яблоко, а те, до кого еще не добрались, благодаря их близости к сердцевине, обреченно констатировали:

«…Провести зиму в Москве было немыслимо. Мы пробились до этого города, но ни одна из пройденных нами губерний не была нами покорена. Армия генерала Кутузова сформировалась вновь и начала обходить нас с правого фланга. С другой стороны, мир, заключенный с Турцией, давал армии адмирала Чичагова полную возможность отрезать наши сообщения с Польшей. Чем долее мы оставались в сожженной Москве, тем вернее была наша гибель…»

Отнюдь не один барон Дедем, автор сих строк, предавался в те дни унынию. Но если он смотрел на ход событий глазами стратега, то в глазах наполеоновских солдат, славших письма родным, беда была совсем в другом:

«…Нам нельзя здесь зазимовать; средства наши не позволят нам этого. Пожар, уничтоживший 5/6 города, лишил нас большей части тех средств, на которые мы рассчитывали. Особенно озабочены кавалерией, заметно уже уменьшившейся…»

«…Настоящая война уносит у нас больше всего людей не неприятельским огнем, а болезнями, лишениями и усталостью. Только железное здоровье может выдерживать все это! Мы не замедлим оставить Москву. Эти отчаянные казаки наносят очень много вреда нашему тылу и нашим фуражировкам…»

«…Все эти переходы, в погоню за главной русской армией без возможности догнать ее, только истощают войско. Не сделавши еще ни одного выстрела, солдаты наши приходят легко в страх перед казаками, которые ведут войну на манер мамелюков: окружают войско, испуская дикие крики…»
Наполеон же по-прежнему не хотел видеть очевидного, предпочитая созерцать картины, являвшиеся ему в мечтах:

«…Он заперся в Кремле, как будто выжидая время, тогда как при тогдашних обстоятельствах каждый момент становился драгоценнее. Он все еще хотел заблуждаться. Вообразив, что Александр будет просить мира, он был уверен, что русский император поспешит, по крайней мере, принять этот мир, если тот ему будет предложен…»

Однако французский эмигрант Горрер, оставшийся в Москве при вступлении в нее наполеоновской армии, постарался через доверенных лиц императора развеять его иллюзии:

«…Заключение мира зависит не от императора Александра, а от армии. Фельдмаршал очень честолюбив и тщеславен; могу Вас уверить, что он принял командование армией только в надежде отомстить за Аустерлиц, так как император Александр несправедливо приписывает ему потерю этого сражения. Мир зависит от него; если он пожелает, мир будет заключен, без него сделать этого не удастся…»

И во второй половине сентября 1812 года Кутузов получил из рук наполеоновского посланника, маркиза Жака де Лористона, письмо следующего содержания:

«Князь Кутузов!
Посылаю к Вам одного из Моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша Светлость поверили тому, что он Вам скажет, особенно когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю Всевышнего, чтобы он хранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом.
Наполеон»
15.06.2012 23:21

«Я ничего бы так не желал, как обмануть Наполеона!»

О том, что за Бородинской битвой последовало отступление наших войск, пожар Москвы и хитроумный маневр, благодаря которому Кутузов в итоге одержал верх над Наполеоном, знают, пожалуй, все. Но вот о подробностях этих событий и об отношении народа и армии к происходящему известно, возможно, не каждому. Для того чтобы воссоздать картину этих событий, позволю себе процитировать роман «Святая с темным прошлым»:

«10 сентября 1812 года император Александр вновь стоял у окна в своем кабинете и с остановившимся взглядом наблюдал, как немилосердный ветер баламутит воду на Неве, гоня ее в сторону, противоположную течению. В руках он сжимал яростно скомканное письмо генерал-губернатора Москвы, Ростопчина, уже второе за последнюю неделю. Исходя ненавистью, тот сообщал:

«…Отдача Москвы французам поразила умы. Солдаты предались унынию. Генералы в бешенстве, а офицеры громко говорят, что стыдно носить мундир.

Князя Кутузова больше нет – никто его не видит; он все лежит и много спит. Солдат презирает его и ненавидит его. Он ни на что не решается; молоденькая девочка, одетая казаком, много занимает его. Так как распространено мнение, что Кутузов действует по Вашим приказаниям, и, так как объявленная им самим сдача Москвы без сражения поразила всех ужасом, то было бы необходимо, для предотвращения мятежа, отозвать и наказать этого старого болвана и царедворца. Иначе произойдут неисчислимые бедствия…»

Александр чувствовал себя как человек, коего накрыло морской волной и он никак не может выгрести на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Два дня тому назад он и сам в полном замешательстве писал Петру Толстому, командующему войсками нескольких центральных российских губерний:

«… По-видимому, враг впущен в Москву. Я рапортов с 29 августа по сие число от князя Кутузова не имею, но по письму от графа Ростопчина от 1-го сентября извещен Я, что князь Кутузов намерен оставить с армиею Москву. Причина сей непонятной решимости остается мне совершенно сокровенна, и Я не знаю, стыд ли России она принесет, или имеет предметом уловить врага в сети…»

Император был далеко не единственным, у кого волосы шевелились на голове от вестей, доходящих из армии. Несколькими днями ранее Мария Петровна Дохтурова, жена одного из кутузовских военачальников, пробежав глазами письмо мужа, почувствовала слабость в коленях. Дмитрий Сергеевич писал ей:

«… Я, слава Богу, совершенно здоров, но я в отчаянии, что оставляют Москву. Какой ужас! Мы уже по сю сторону столицы. Какой стыд для русских покинуть отчизну без малейшего ружейного выстрела и без боя! Я взбешен, но что же делать? Следует покориться, потому что над нами, по-видимому, тяготеет кара Божья…»

Другие же офицеры кутузовской армии, не тратя слов на возмущение действиями фельдмаршала, переходили сразу к делу. Да так решительно, что главнокомандующий вынужден был написать атаману Войска Донского, Матвею Платову, следующее:

«… Известился я, будто командиры полков Войска Донского при армии заболели почти все. Таковое известие не могло меня не оскорбить, и я обращаюсь к Вашему Высокопревосходительству с просьбою уведомить меня без отлагательства о причине странного сего случая…»

Все против него! Не говоря уже о французах… Приближенный Наполеона, генерал Арман Луи де Коленкур в эти дни насмешливо писал:

«…Кутузов обманул петербургский двор, общественное мнение и московскую администрацию. Считали, что он одерживает победы. Внезапная эвакуация Москвы разорит русское дворянство и принудит правительство к миру. Дворянство взбешено против Кутузова и против Ростопчина, которые усыпили его лживыми успокоениями…»

И счастье еще, что всеобщее возмущение направлено против него одного, а не против возглавляемой им армии! В день оставления Москвы жители города так встречали солдат, вступающих в столицу, чтобы тут же покинуть ее:

«…По Смоленской дороге показался в клубах пыли обоз, которому не видно было конца. Везли раненых. Надо было видеть в это время усердие москвичей к воинам, пролившим кровь свою за отечество. Калачи летели в повозки, сыпались деньги пригоршнями, то и дело опорожнялись стаканы и кувшины с квасом и медами; продавцы распоряжались добром своих хозяев, как своею собственностью, не только не боясь взыскания, но еще уверенные в крепком спасибо; восклицаниям сердечного участия, благословениям, предложениям услуг не было конца…»

Кутузов не был свидетелем сей трогательной сцены, узнав о ней впоследствии лишь по рассказам очевидцев. Сознавая, что самого его москвичи встретят отнюдь не так радушно и не желая подвергаться унижению, он велел своему кучеру объехать город по окраинным улицам и соединился с армией у Калужской заставы, где, неожиданно для всех своих сподвижников, приказал начать движение на юго-запад, по Калужской дороге. В то время как небольшой отряд казаков имел от него приказание следовать по дороге Рязанской – на юго-восток – и непременно привлечь к себе внимание французского авангарда, уже вступающего в город.

Внимание привлечь удалось, благодаря чему Наполеон, задержавшийся на несколько часов у Драгомиловской заставы в тщетном ожидании символических ключей от города, искренне полагал, что знает, в каком направлении двинулась русская армия.

Пока он питал приятные иллюзии, один из офицеров Великой армии, бригадный командир Антуан Дедем, смотрел на вещи куда более реалистично:

«…Был седьмой час вечера, как вдруг раздался выстрел со стороны Калужских ворот. Неприятель взорвал пороховой погреб, что было, по-видимому, условленным сигналом, так как я увидел, что тотчас взвились несколько ракет и полчаса спустя показался огонь в нескольких кварталах города. Только слепой мог не видеть, что это был сигнал к войне не на жизнь, а на смерть…»

Продолжение следует.
04.06.2012 10:28

«Что будет? Богу знать!» - Воспоминания участников Бородинской битвы – окончание

Из воспоминаний Тихонова

«…Под Бородином, как ударили мы в штыки, погнали француза. Кустики тут попались, продираемся мы сквозь них: я иду, ружье взял наперевес, да прямо против целого французского батальона и вылез. Подскочили ко мне французы, велели бросить ружье, снять перевязь и портупею. А тут, немного погодя, подвели еще наших: драгуна, артиллериста, да гренадер, да пехотинцев несколько. Пришли мы к Шевардину, видим: сам Бонапарт на стуле сидит, насупился. Сейчас подскочит к нам какой-то, мундир весь вышит у него золотом, и спрашивает: «Какой, вы, братцы, дивизии? Какого полку?» Мы молчим. Он ко мне: «Ты, говорит, любезный, не ранен ли?» Злость меня разобрала. Думаю себе: продает, подлая душа, Отечество, да в золотом мундире и щеголяет! Я ему и сказал: «Что уж ты о нас так печалишься! Сам, чай, помирать тоже будешь? Как потянут черти твою душу сквозь ребра, узнаешь, как Богу и Отечеству изменять». А тут подскочил другой, и говорит: «Какого ты есть полку? Сколько в полку солдат? Кто у вас из генеральства забит?» Вижу, поляк, изменник, я ему сказал: «Вот что, почтенный, я у тебя спрошу: где бы тут помочиться?» Близко Бонапарт был, а то не быть бы мне живому: Поляк покраснел, вижу, лопнуть хочет. «Гицель, кричит, кацап! Научу я тебя отвечать начальству!» – «Ладно, думаю, учи, а ты у меня свое съел!»

Из воспоминаний Глинки:

«…Мужество наших войск было неописуемо. Они, казалось, дорожили каждым вершком земли и бились до смерти за каждый шаг. Многие батареи до десяти раз переходили из рук в руки. Сражение горело в глубокой долине и в разных местах, с огнем и громом, на высоты всходило. Густой дым заступил место тумана. Седые облака клубились над левым нашим крылом и заслоняли середину, между тем как на правом сияло полное солнце. И самое светило мало видало таких браней на земле с тех пор, как освещает ее. Сколько потоков крови! Сколько тысяч тел! «Не заглядывайте в этот лесок, — сказал мне один из лекарей, перевязывавший раны, — там целые костры отпиленных рук и ног!» На месте, где перевязывали раны, лужи крови не пересыхали. Нигде не видал я таких ужасных ран. Разбитые головы, оторванные ноги и размозженные руки до плеч были обыкновенны. Те, которые несли раненых, облиты были с головы до ног кровью и мозгом своих товарищей…»

Из воспоминаний Норова:

«…В самое это время вбежала на батарею разнузданная, отличных статей, лошадь. Находка была невелика: у бедной лошади сорвана была оконечность морды, и кровь капала с нее. Остановясь возле лошадей, она жалостно глядела на нас, как бы прося помощи…»

Из воспоминаний Андреева:

«…Был уже 10-й час, пальба пушек не переставала с той же силою. На дороге я видел колонны русских и французов, как в игрушках согнутые карты, поваленные дуновением ветра или пальцем. Картина ужасная».

Из воспоминаний Норова:

«…Только что взвод миновал меня, как упал к моим ногам один из егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и он в конвульсиях хватался за головной мозг. «Не прикажете ли приколоть?» — сказал мне стоявший возле меня бомбардир. «Вынесите его в кустарник, ребята», — ответил я.

Некоторые из тяжело раненых тут же умирали и тут же предавались земле, и трогательно было видеть заботу, с которою раненые же солдаты и ратники ломали сучки кустов и, связывая их накрест, ставили на могилу…»

Из воспоминаний Пеле:

«…По мере того, как войска Багратиона получали подкрепления, они по трупам павших с величайшею решимостью шли вперед, чтобы возвратить потерянные позиции. Мы видели, как русские массы маневрировали, подобно подвижным редутам, унизанным железом и извергавшим огонь. Посреди открытой местности, и картечь нашей артиллерии и атаки нашей кавалерии и пехоты наносили им огромные уроны. Но пока у них оставалось сколько-нибудь силы, эти храбрые солдаты снова начинали свои атаки…»

Из воспоминаний Ивана Ивановича Лажечникова, в 1812 году ополченца:

«…Все, что делалось в армии, было через несколько часов известно в Москве; каждое биение пульса в русском войске отзывалось в сердце ее. Многие купцы содержали по пути к месту военных действий конных гонцов, которые беспрестанно сновали взад и вперед. Два исполина дрались с ожесточением: француз шел очертя голову в белокаменную и хвалился перед миром победой; русский, истекая кровью, но готовый лучше умереть, чем покориться, сильный еще силою крестного знамения, любви и преданности к государю и отечеству, шел отстаивать святые сорок сороков матушки белокаменной, пока не положит в виду ее костей своих: мертвые бо срама не имут…»

Из воспоминаний Норова:

«…Приближалась к нам небольшая группа, поддерживая полунесомого, но касавшегося одною ногою земли генерала. И кто же был это? Тот, которым доселе почти сверхъестественно держался наш левый фланг — Багратион!..»

Из воспоминаний Гавриила Петровича Мешетича, в 1812 году подпоручика пехоты:

«…Поле брани уже покрылось множеством бездыханных трупов, лощины и кустарники — множеством стонущих, просящих одного — прекращения жизни — раненых; по рытвинам текла ручейками кровь человеческая, с обеих сторон еще падали мертвы герои. Еще гром артиллерии визгом ядер, грохотом гранат, шумом картечи, свистом пуль возвещал желание неприятеля сбить с места россиян, но оные мужественно противились, поражали, падали за Отечество и удивляли самих врагов. Под вечер начал чувствовать совершенную усталость неприятель, не стала слышна ружейная перестрелка, сумрак вечера прекратил и действие артиллерии. Русские провели всю ночь на своих местах, и позиция боевой линии за ними осталась…»

Из воспоминаний Сергея Николаевича Глинки, брата Федора Николаевича Глинки, в 1812 году ополченца:

«…На равнине Бородинской, по словам самого Наполеона, он должен был допить чашу вина, налитую в Смоленске. И он испил ее под угасающею звездою прежнего своего счастья. На этом пире кровавом испили чашу смертную девяносто тысяч и сынов России и сынов стран дальних.
Что будет? Богу знать!»
30.05.2012 23:33

"Люди-цитадели" - продолжение воспоминаний участников Бородинской битвы

Из воспоминаний Павла Сергеевича Пущина, в 1812 году ротного капитана:

«…Наш корпус вошел в Московскую губернию и в 10 часов утра раскинул лагерь у Бородино. Ожидаем нападения неприятеля на эти позиции. Слышна сильная пальба в авангарде. Стало известно, что вчера французский отряд в 200 человек напал на крестьян князя Голицына в лесу, да они от него спрятались. Крестьяне отбили атаку эту, убили у неприятеля 45 человек, а 50 взяли в плен. Замечательно, что даже женщины дрались с ожесточением. Среди убитых одна девушка 18 лет, особенно храбро сражавшаяся, которая получила смертельный удар. Она обладала присутствием силы духа настолько, что вонзила нож французу, выстрелившему в нее, и испустила дух, отомстив...»

Из воспоминаний Норова:

«…Вопреки моим ожиданиям, следующий день, 25 августа, пошел миролюбиво для обеих армий. Глубоко-трогательное зрелище происходило в этот день, когда образ Смоленской Божьей Матери при церковном шествии и с молебным пением был обносим по рядам армии. Теплое религиозное чувство привело в движение все войско; толпы солдат и ратников поверглись на землю, все желали хотя бы коснуться иконы; с жадностью прислушивались к молебному пению, которое для многих из них делалось панихидою,— они это знали, и на многих ратниках, у которых на шапках сияли кресты, были надеты белые рубашки. Вся наша армия походила тогда на армию крестоносцев, и, конечно, наши противники были не лучше мусульман: те призывали аллаха, а у французов имя Божие едва ли было у кого на устах. Кутузов помолился пред иконою и объехал всю армию, громко приветствуемый ею…»

Из воспоминаний Пеле:

«…7-го числа, на рассвете, во французских рядах прочитали Императорскую прокламацию, которая воспламеняет эти благородные сердца, которая заставит биться благородные сердца всех стран и всех веков. «Солдаты! - говорит Император, - вот сражение, которого вы так желали! Отныне победа, зависит от вас; она нам необходима; она доставит нам изобилие, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение в отечество. Ведите себя как под Аустерлицем, и пусть самое отдаленное потомство с гордостью помянет ваше поведение в этот день. Пусть скажут о вас: «Он был в этом великом сражении под стенами Москвы». Солдаты отвечают радостными восклицаниями; они говорят Наполеону: «Будь покоен: сегодня все мы клялись победить, и победим».

Из воспоминаний Норова:

«…Мы поздно полегли спать не раздеваясь, не помышляя, что несколько сот жерл неприятельских орудий смотрят уже на нас с противной стороны, ожидая рассвета. Ночь была свежая и ясная. Самый крепкий и приятный сон наш на заре был внезапно прерван ружейными перекатами: это была атака на гвардейских егерей в Бородине, и почти вслед за тем заревела артиллерия и слилась в один громовой гул. «Становись!» — раздалось по рядам. Быстро припряжены были лошади к орудиям и зарядным ящикам. Несколько ядер с визгом шмыгнуло уже мимо нас. Разговоры наши заметно были серьезны; всякий чувствовал, что он стоит на рубеже вечности. Преображенцы вскоре нас оставили: у них уже начались некоторые кровавые сцены. Мы узнали, что полковник Баранцев, который часто утешал нас своею гитарою, наигрывая своего сочинения романс: «Девицы, если не хотите подвергнуться любви бедам...», бывший тогда в большом ходу, объезжая свой батальон, был перерван ядром…»

Из воспоминаний Тихонова, в 1812 году унтер-офицера:

«…Начальство под Бородином было такое, какого не скоро опять дождемся. Чуть, бывало, кого ранят, глядишь, сейчас на его место двое выскочат. Ротного у нас ранили, понесли мы его на перевязку, встретили за второй линией ратников. «Стой!» кричит нам ротный (а сам бледный, как полотно, губы посинели). «Меня ратнички снесут, а вам баловаться нечего, ступайте в батальон!» Простились мы с ним, больше его не видали. Сказывали, в Можайске его французы из окна выбросили, от того и умер. А то поручика у нас картечью ранило. Снесли мы его за фронт, раскатываем шинель, чтоб на перевязку нести. Лежал он, с закрытыми глазами: очнулся, увидал нас, и говорит: «Что вы, братцы, словно вороны около мертвечины собрались. Ступай в свое место! Могу и без вас умереть!» Когда б не такое начальство, не так бы мы и сражались. Потому что, какое ни будь желанье и усердье, а как видишь, что начальство плошает, так и у самого руки опускаются..."

Из воспоминаний Глинки:

«…Неприятель, как туча, засипел, сгустившись, против левого нашего крыла и с быстротой молнии ударил на него, желая все сбить и уничтожить. Но князь Багратион, генерал Тучков, храбрый граф Воронцов и прочие, призвав на помощь Бога, укрепясь своим мужеством и оградясь русскими штыками, отбросили далеко пехоту, дерзко приступавшую к батареям. Пушки наши действовали чудесно. Кирасиры врубались с неимоверной отважностью. Раздраженный неприятель несколько раз повторял свои нападения, и каждый раз был отражен. Поле покрылось грудами тел. Во все это время мелкий огонь гремел неумолчно и небо дымилось на левом крыле. Князь Михайла Ларионович сидел на своей деревянной скамеечке, которую за ним всегда возили, у огня, на середине линий. Он казался очень спокоен. Все смотрели на него и, так сказать, черпали от него в сердца свои спокойствие..."

Из воспоминаний Армана Луи де Коленкура, в 1812 году генерала, приближенного Наполеона:

«…Пленных было мало. Русские проявили большую отвагу; укрепления и территория, которые они вынуждены были уступить нам, эвакуировались в порядке. Их ряды не приходили в расстройство; наша артиллерия громила их, кавалерия рубила, пехота брала в штыки, но неприятельские массы трудно было сдвинуть с места; они храбро встречали смерть и лишь медленно уступали нашим отважным атакам. Еще не было случая, чтобы неприятельские позиции подвергались таким яростным и таким планомерным атакам и чтобы их отстаивали с таким упорством. Император много раз повторял, что он не может понять, каким образом редуты и позиции, которые были захвачены с такой отвагой и которые мы так упорно защищали, дали нам лишь небольшое число пленных. Он много раз спрашивал у офицеров, прибывших с донесениями, где пленные, которых должны были взять. Он посылал даже в соответствующие пункты удостовериться, не были ли взяты еще другие пленные. Эти успехи без пленных, без трофеев не удовлетворяли его. Несколько раз во время сражения он говорил князю Невшательскому, а также и мне: «Русские дают убивать себя, как автоматы; взять их нельзя. Наши дела не подвигаются. Это цитадели, которые надо разрушать пушками...»
25.05.2012 21:16

Максимум доблести – минимум последствий

Как описать весь ужас и все великолепие сражения, потрясшего русскую землю два века назад? Предоставим слово ее участникам.

Из воспоминаний генерала Жан-Жака Пеле, в 1812 году начальника дивизионного штаба наполеоновской молодой гвардии:

«…Наполеон давший и выигравший более сражений, нежели кто либо другой во все времена, не переставал говорить, что «Бородинское сражение было самое прекрасное и самое грозное, что французы показали себя достойными победы, a русские заслужили право быть непобедимыми». Он говорил также на острове Св. Елены, что: «из пятидесяти, данных им, сражений, в Бородинском было проявлено наиболее доблестей и получено наименее последствий...»

После переправы через Неман, Наполеон постарался разделить русские силы, и сразиться с ними поочередно. Сражение, которого он желал, чтобы дать характер этой кампании, казалось, убегало от него. Ничто не было решено при Смоленске. Древнее Государство Царей не было тронуто ни в своей поземельной области, ни в своих действительных силах. Наполеон не мог подвинуть далее свои завоевания, не разбив армию. Для вступления в неприятельскую столицу нужна была громкая победа. Или расширение завоевания, или занятие столицы, были необходимы для того, чтобы принудить к миру неприятеля.

Русские генералы призвали к начальствованию Кутузова, известного Аустерлицким поражением и незначительными успехами против турок. Этот генерал продолжал отступление, которое ему надлежало прекратить...»

Из воспоминаний Федора Николаевича Глинки, в 1812 году адъютанта генерала Милорадовича:

«…Наконец прибыл сей лаврами и сединами увенчанный вождь. Радость войск неописуема. У всех лица сделались светлее, и военные беседы вокруг огней радостнее. Дымные поля биваков начинают оглашаться песнями.
Когда Светлейший Князь объезжал в первый раз полки, солдаты засуетились было, начали чиститься, тянуться и строиться. «Не надо! Ничего этого не надо! — говорил князь. — Я приехал только посмотреть, здоровы ли вы, дети мои! Солдату в походе не о щегольстве думать: ему надобно отдыхать после трудов и готовиться к победе». В другой раз, увидев, что обоз какого-то генерала мешает идти полкам, он тотчас велел освободить дорогу и громко говорил: «Солдату в походе каждый шаг дорог, скорей придет — больше отдыхать будет!» Такие слова главнокомандующего все войско наполнили к нему доверенностью и любовью. «Вот то-то приехал наш «батюшка»! — говорили солдаты, — он все наши нужды знает: как не подраться с ним»; в глазах его «все до одного рады головы положить». Быть великому сражению!..»

Из воспоминаний Ивана Федоровича Паскевича, в 1812 году генерал-майора, командира 26-ой пехотной дивизии:

«…В Можайске Кутузов встретил генерала Беннигсена, который, ничем не командуя, ехал позади армии. Назначив его начальником штаба армии, Кутузов поручил ему отыскать позицию, Беннигсен избрал Бородинское поле…»

Из воспоминаний Николая Ивановича Андреева, в 1812 году офицера 50-го егерского полка:

«…Армия наша, кроме двух дней после Смоленска, везде имела продовольствие отличное: хлеба, мяса и вина всегда было довольно, даже с избытком. Спасибо командирам-отцам, мы были сыты вдоволь. Поговаривали, что Кутузов, приняв армию, даст потешиться нашим и остановит француза; но впоследствии оказалось, что Наполеон очень желал чаще сражений и бесился, что мы отступаем без боя, полагая своим множеством народа уничтожить нашу небольшую армию. Ошибся голубчик в расчете, сам себя скорее уничтожил. Кутузов и подлинно хотел дать сражение в Царевом Займище, но нашел, что позиция невыгодна и отступил до Бородина, близ города Можайска в 9 верстах, а от Москвы в 90-та…»

Из воспоминаний Паскевича:

«…Правый фланг Бородинской позиции примыкал к лесу, за полверсты от реки Москвы. Фронт правого крыла и центр до села Бородина прикрывала речка Колоча, текущая в глубоком овраге. Левое крыло от высот Бородинских простиралось до кустарников, находившихся по левую сторону деревни Семеновской. Несколько оврагов и кустарники только отчасти защищали фронт левого крыла.

Позиция эта была укреплена искусством. В кустарниках перед фронтом и на левом крыле рассыпаны были егеря. Наконец, для наблюдения движения неприятеля против левого фланга в 900 саженях перед фронтом был построен редут впереди села Шевардина…»

Из воспоминаний Авраама Сергеевича Норова, в 1812 году 17-летнего юнкера:

«…Войска, по мере того как подходили, выстраивались на предварительно назначенных им местах, и, когда мы подошли, уже почти на всех гребнях возвышенной площади этой местности сверкали сталь штыков, медь орудий и разносились слитые голоса полчищ и ржание коней. Мы не имели времени оглядеться в первый день, усталые от похода и занятые размещением орудий, коновязи, обоза и, наконец, своих бивуаков; нам казалось, что мы пришли как бы на стоянку. И подлинно, для скольких тысяч из нас это место сделалось вечною стоянкою!..»
18.05.2012 22:46

Прозрение Кутузова

События, последовавшие за тем, как Москва была поставлена на кон, поражают своей непредсказуемостью. Вслед за Бородинской битвой, где русские войска отнюдь не потерпели поражения, Кутузов прикажет армии без боя сдать древнюю столицу, после чего война будет выиграна. Парадокс на парадоксе, не говоря уже о том, что сам Михаил Илларионович, оставивший врагу и Кремль, и сорок сороков церквей, останется при этом в памяти потомков одним из тех редких героев, слава которых поистине народна, общепризнанна и не меркнет ни при каком политическом режиме.

Но феноменальность событий, происходивших в конце лета – начале осени 1812 года еще и в том, что Кутузов, по-видимому, с самого начала знал, что впустить врага в Москву придется. Вот что писал он своей дочери Анне из города Гжатска на Смоленской дороге за неделю до сражения при Бородине:

«…Я твердо верю, что с помощью Бога, который меня не оставлял, поправлю дела в честь России. Но я должен сказать откровенно, что ваше пребывание возле Тарусы мне совсем не нравится. Вы легко можете подвергнуться опасности. Поэтому я хочу, чтобы вы уехали подальше от театра войны. Уезжай же, мой друг! Но я требую, чтобы все сказанное мною было сохранено в глубочайшей тайне, ибо, если это получит огласку, вы мне сильно навредите…»

Анна Михайловна (в замужестве Хитрово) с семьей жила то время в усадьбе Истомино, что западнее Тарусы, примерно в 50-ти километрах от Малоярославца. При отступлении наполеоновской армии из Москвы у стен этого города развернется грандиозное сражение, которое станет поворотным пунктом всей войны. Однако произойдет это почти через два месяца после того, как Кутузов отправит дочери предостерегающее письмо.

Что это было? Прозрение? Или фельдмаршал заранее понимал, что генеральное сражение с Наполеоном не сможет решить судьбу кампании, заранее же решил отдать французу столицу и спланировал свое предстоящее отступление по Калужской дороге?

Скорее всего, второе. Об этом говорят последние слова письма. Совершенно очевидно, что если бы подобные планы полководца вдруг стали известны в Петербурге, то император Александр немедленно прискакал в расположение армии, собственноручно расстрелял Кутузова и, наконец, исполнил свою заветную мечту, возглавив русские войска. После чего проиграл бы кампанию. К счастью для истории этого не произошло, поскольку Анна Михайловна, унаследовавшая отцовскую ловкость и умение держать язык за зубами, скрылась из Истомино совершенно незаметно для соседей.

Интересно задуматься о том, насколько уникальны были события, последовавшие за Бородинской битвой. История знает множество примеров того, как враг занимал столицу государства, но это всегда являлось его величайшим триумфом, а не началом конца. Если же покоренный город и удавалось вернуть обратно, то это требовало новых сражений и новых жертв, не говоря уже о времени, в течение которого проигравшая сторона собиралась с силами. Но чтобы победитель, вступив в столицу державы, не почувствовал ни малейшего дуновения победы, а через месяц сам сбежал из нее, чтобы начать отступление… В такой поворот событий верится с трудом, если не знать наверняка, что однажды в России он имел место.

Однако вернемся туда, где мы оставили прибывшего в расположение армии Кутузова – в Царево Займище. Теперь главнокомандующему предстоит найти поле, где смогут беспрепятственно сойтись две исполинские армии: 120 800 русских при 640 орудиях и 130 000 французских войск при 578 орудиях. И это поле близ никому не известной доселе деревни Бородино войдет в историю как место величайшего подвига нашего народа. И его величайшей жертвы.
11.05.2012 23:19

Отступление во имя победы

Если мы окинем взглядом полководческий путь Кутузова, то увидим, что он четко делится на два этапа: до 1791 года и начиная с 1805 года. Первый период, когда Кутузов имел дело почти исключительно с турками, отмечен главным образом безудержной храбростью Михаила Илларионовича, перед которой отступала и сама смерть. Последующие четырнадцать мирных лет, возможно, заставили его поразмыслить о цене, заплаченной за победы, поскольку, выступив против Наполеона в 1805 году, полководец меняет тактику. Теперь он не взлетает на крепостные стены, врубаясь в гущу врагов, а заманивает последних в ловушку отступлением и изнуряет их.

Незадолго до битвы при Аустерлице, стремясь соединиться с идущим к нему навстречу подкреплением, Кутузов за 29 дней отступления преодолевает свыше 400 километров, да так искусно, что превосходящим силам Наполеона не удается не только разбить но и существенно ослабить его войска. Теперь Михаил Илларионович имеет все основания утверждать, что необходимо отступать и дальше, пока союзники не соберут максимальное количество сил, а Наполеон не отдалится от источников снабжения армии. Однако, как уже упоминалось, кутузовский план был отклонен, а менее чем две недели спустя Наполеон нанес русским и австрийцам столь сокрушительное поражение, что впоследствии отзывался о возвеличившей его битве не иначе, как о «солнце Аустерлица».

Итак, первая попытка Михаила Илларионовича применить новую стратегию провалилась не по его вине. Но вторую ему, к счастью, удалось воплотить в жизнь. Произошло это в ходе русско-турецкой кампании 1806 -1812 гг., где Кутузова лишь под конец назначили главнокомандующим. Он не замедлил проявить себя на этом посту:

«Одержанная Вами над верховным визирем победа в 22 день июня покрыла Вас новою славою. Большое превосходство сил неприятельских Вас не остановило. Пятнадцать тысяч храбрых разбили шестидесятитысячные турецкие толпы» - так против воли восторгался Александр I победой Кутузова над турками под крепостью Рущук в 1811 году.

Триумф, действительно, был полнейший: неприятель, обладавший четырехкратным превосходством в силах, наголову разбит! На радостях император одарил Кутузова своим портретом, усыпанным бриллиантами. Султанская армия спешно отступала. В Стамбуле скрежетали зубами. В Париже (поддерживавшем южного врага России) приуныли. Однако всего пять дней спустя Михаил Илларионович отдает приказ… оставить крепость и перебраться на другую сторону Дуная. Стамбул возликовал и осыпал наградами верховного визиря Ахмет-пашу, до сих пор - презренного побежденного, а ныне - победителя неверных. Наполеон открыто насмехался над последствиями рущукской победы. Император Александр был в ярости, военный министр Барклай-де-Толли – в недоумении, но Кутузов оставался невозмутим: дальнейшее удержание крепости связывало ему руки (там пришлось бы оставить немалый гарнизон), а преследовать султанскую армию оставшимися силами означало пойти на слишком большой риск. Почему бы вместо этого не завлечь врага к себе, используя видимость слабости как приманку?

И враг не замедлил сделать то, что от него ожидалось.
Воодушевленный мнимой победой, Ахмет-паша дождался подкрепления и с огромным войском переправился через Дунай – мстить Кутузову. Тот же, предвкушая именно такое развитие событий, расположил свои войска так, чтобы тут же после переправы взять турецкую армию в кольцо и блокировать ее.

«Необходимо было, - писал Кутузов Барклаю-де-Толли, - запереть неприятеля таким образом, чтобы:
1) стеснить ему способы прокормления конницы, и
2) чтобы толпы их не могли никак объехать наш правый фланг и наделать каких либо шалостей позади нас: тогда бы должно было отделять отряды и гоняться за неприятелем».

В результате через два месяца после переправы 40-тысячная турецкая армия оказалась в полной блокаде. Возглавлявший ее Ахмет-паша, не выдержав позора, бежал в Турцию. Кутузов был не против: теперь ему оставалось лишь методично бомбить турок и ждать развязки. Когда «отборное турецкое воинство» лишилось более двух третей своего состава, Кутузов убедил Стамбул во имя человеколюбия отдать ему остатки турецкой армии «на сохранение», иначе говоря, спасти им, брошенным на произвол судьбы, жизнь.

Параллели между этими событиями и теми, что будут иметь место всего год спустя под Москвой, настолько очевидны, что едва ли стоит их перечислять. Выигранный бой – оставленный неприятелю город, за который велось сражение – отступление победителей – преследование их окрыленным врагом – ловушка – разгром. Не говоря уже о том, что позорно бросивший армию Ахмет-паша предвосхитил бегство во Францию Наполеона, пересекшего границу Российской империи куда раньше, чем остатки его «Великой армии».

Итак, выезжая из Петербурга главнокомандующим 11 августа 1812 года, Кутузов, наверняка держал в голове прошлогодний сценарий, принесший столь блестящие плоды. Москва, конечно, не Рущук… Но и ставки в этой новой войне куда выше. А, стало быть, и столицу, скрепя сердце, можно поставить на кон.
04.05.2012 23:35

Наполеон приветствует Кутузова

Немного математики. Отечественная война началась, как уже упоминалось, 10 июня (здесь и далее все даты приводятся по старому стилю). Александр I же решился назначить Кутузова главнокомандующим только 8 августа, то бишь, через 2 месяца после начала военных действий. Михаил Илларионович прибыл в расположение русской армии 17 августа. А Бородинская битва состоялась 26 числа. И если мы произведем элементарное арифметическое действие, то увидим, что у фельдмаршала Кутузова (которому, кстати, на тот момент было без малого 65 лет) имелось всего 9 дней на то, чтобы оценить обстановку и подготовиться к генеральному сражению. Неплохо, верно?

Если не считать Александра I (о чьих личных счетах с полководцем я уже писала), то назначение Кутузова главнокомандующим вызвало бурю радости абсолютно у всех, включая, как это не парадоксально, Наполеона. Причем и русское общество, и французский император ликовали по одной и той же причине: «Ура! С Кутузовым во главе войск наконец-то закончится отступление и грянет решающий бой. А в нем-то мы наверняка одержим победу!»

11 августа после молебна об изгнании неприятеля, что отслужили в Казанском соборе Санкт-Петербурга, отправлявшийся в армию Кутузов удостоился таких проводов, которых еще не знал ни один полководец в русской истории. Во всем огромном пространстве собора яблоку было некуда упасть. Со светлыми слезами люди теснились вокруг фельдмаршала, старались коснуться хотя бы края его одежды, называли «отцом» и «спасителем Отечества», умоляли «остановить лютого врага и низложить змия». К карете через толпу его под руки вели два протопопа, впоследствии гордившиеся этим до конца своих дней. И церковь, и народ были единодушны в своем восторге и упованиях.

Однако в это же самое время и Бонапарт счастливо потирал руки: «Кутузов даст сражение, чтобы угодить дворянству, и через две недели император Александр окажется и без столицы, и без армии», - внушал он своим приближенным.

Увы, покоривший Европу корсиканец имел все основания делать подобные прогнозы. Ведь ровно таким образом развернулись события в 1805 г.: генеральное сражение под Аустерлицем принесло ему ошеломляющую победу над русско-австрийскими силами. Некстати прибывший в армию Александр I не дал тогда осуществиться плану Кутузова, предлагавшего, не вступая в решающий бой, заманивать французов вглубь враждебной им территории и тем самым подтачивать их силы. «Чем далее завлечем Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов», - так говорил он на военном совете, предшествовавшем разгрому. Однако у австрийского генералитета было на сей счет иное мнение – бой и только бой! – а император Александр вместо того, чтобы довериться опыту своего главнокомандующего, предпочел изобразить из себя эксперта и горячо поддержал австрийцев. Царские приказы не обсуждаются; Кутузову оставалось лишь смириться с тем, что кампания, в которую он вложил столько сил, будет проиграна.

«Почему бы такому же сценарию не повториться и в России? – резонно рассуждал Наполеон. – Снова генеральное сражение и снова разгром. Семь лет назад я уже одержал верх над Кутузовым, а значит, и сейчас победа будет за мной!»

Однако историческим личностям свойственно переписывать былые сценарии…
30.04.2012 00:30

Царь против полководца: кто кого?

Итак, почему же Александр I не хотел видеть во главе своей армии прославленного полководца, чрезвычайно популярного не только среди солдат и офицеров, но и во всем русском обществе?

С самого момента своего воцарения Александр Павлович невзлюбил Михаила Илларионовича. Причин тому было несколько. Начать с того, что Александр мог испытывать к Кутузову банальную зависть. Как и любой мужчина на троне, юный император видел себя в будущем великим полководцем. А Кутузов им уже был. Со смертью Суворова он, герой Тавриды, покоритель Бендер и Аккермана, Измаила и Мачинских высот, чудесным образом оправившийся от двух смертельных ран, был самой яркой звездой на русском военном небосклоне.

Кроме того, подобно любому другому государю, Александр мечтал стяжать лавры искусного дипломата. Но и здесь Кутузов, прославившийся своими посольствами в Турцию и Пруссию, мог выложить такие карты, крыть которые императору было нечем.

И, на закуску, Александр, стремившийся как можно скорее завоевать симпатии общества, столкнулся с тем, что человека, более популярного в свете, чем Кутузов, было еще поискать. Среди мужчин он пользовался безусловным уважением, а благодаря обаянию, обходительности и красноречию дамы благоволели к пятидесятичетырехлетнему генералу ничуть не меньше, чем к статному двадцатичетырехлетнему красавцу императору.

Конкурентов принято устранять, и, увы, внук Екатерины II совершил извечную ошибку всех наделенных властью особ: он позволил личным симпатиям и антипатиям взять верх над интересами государства. Придравшись к недостаточно эффективной работе столичной полиции (Кутузов занимал пост губернатора Петербурга), царь поспешил отправить соперника в отставку.

Впрочем, возможно, зависть была не единственной причиной того, почему Кутузов оказался не у дел. Если верить психологам, человек ненавидит в других именно те качества, которыми в полной мере наделен он сам, но которые отказывается в себе замечать. Александр I, «настоящий византиец» (то бишь, лицемер), по мнению Наполеона, и «властитель лукавый», по мнению Пушкина, искренне возмущался тем, что у Кутузова «лживый характер» (такое мнение было высказало Александром в письме к сестре Екатерине). Нет бы спокойно признать, что и сам он не слишком-то честен и прямодушен! Глядишь, Михаил Илларионович, родственная императору душа, и продолжал бы спокойно губернаторствовать в Петербурге, руководя строительством Казанского собора, где он двенадцать лет спустя будет погребен…

Однако произошло то, что произошло – отставка. Три года подряд Михаил Илларионович, глубоко переживая, что «все труды и опасности молодых лет», похоже, пропали втуне, приглядывал за тем, какой урожай сняли в его имениях, и надзирал за устройством пивоварни. А в 1805 году продвижение Бонапарта на восток стало угрожать спокойствию Европы. Вступив в альянс с австрийцами, Россия двинула войска навстречу самоуверенному французу. И Александр, скрежетнув зубами, вынужден был признать: более достойного кандидата на должность главнокомандующего, чем Кутузов, у него нет. И в имение Горошки на Волыни, где Михаил Илларионович, ни о чем не подозревая, рассчитывал, во что обойдется строительство винокурни, помчался императорский гонец с приказом генералу от инфантерии Голенищеву-Кутузову возглавить армию и выступить в поход.

Казалось бы: солнце удачи снова взошло для Кутузова. Но вот беда! Как раз когда он своими победами и искусной стратегией заставил Наполеона крепко задуматься, есть ли у Франции перспективы в этой кампании, Александр I, боясь, что война будет выиграна без него, не утерпел и прискакал в расположение армии. И все пошло наперекосяк. Де-юре главнокомандующим по-прежнему был Кутузов, но де-факто приказы с упоением отдавал император всероссийский, для которого это был первый в жизни опыт участия в боевых действиях. Результатом же августейшей «игры в солдатики» стало чудовищное поражение при Аустерлице. Огромные потери, позор на всю Европу… Встает извечный вопрос: кто виноват? Ну, разумеется, тот, кто возглавлял армию, а формально это был Кутузов.

Людям на вершине власти не свойственно признавать свои ошибки, и Александр, похоже, искренне верил в то, что не сам он бездарным вмешательством, а именно Кутузов провалил кампанию 1805 г. И вновь император на несколько лет с негодованием отвернулся от Михаила Илларионовича.

И даже с блеском выигранная Кутузовым русско-турецкая война 1806 – 1812 гг. (в которой царь, к счастью, не участвовал) не заставила Александра сменить гнев на милость. Поэтому, с отчаянием наблюдая, как Наполеон теснит русскую армию, он по-прежнему полагал, что вполне может обойтись без Кутузова. Стоит лишь найти равного ему по опыту, таланту и популярности человека! Однако такового почему-то не находилось.

И тогда – редчайший в нашей истории случай! – за царя выбор сделало общество. И московское, и петербургское дворянство избрали Кутузова предводителем своего ополчения. После чего генерал-губернатор Москвы Ростопчин стал умолять императора прислушаться к гласу народа, а князь Горчаков (с августа 1812 г. – военный министр) твердо сказал Александру, что «вся Россия желает назначения Кутузова».

И Александр сдался. 8 августа (по старому стилю) 1812 г. он продиктовал следующее письмо:

«Михайло Ларионович!

Ввиду настоящего положения военных обстоятельств, нахожу нужным назначение над всеми действующими армиями одного общего главнокомандующего.

Известные военные достоинства Ваши, любовь к отечеству и неоднократные опыты отличных подвигов приобретают Вам истинное право на сию мою доверенность.

Избирая Вас для сего важного дела, Я прошу всемогущего Бога, да благословит деяния Ваши к славе российского оружия и да оправдаются тем счастливые надежды, которые отечество на Вас возлагает.

Пребываю Вам всегда благосклонным

Александр»
26.04.2012 23:51

Армия без главнокомандующего?

У армии должен быть главнокомандующий – это аксиома. Отсутствие главнокомандующего во время войны – полный нонсенс. Но именно этот нонсенс и имел место в русской армии, когда Наполеон перешел Неман. Одной частью наших войск командовал М. Б. Барклай-де-Толли, другой – П. И. Багратион, третьей – А. П. Тормасов. Все три части были сильно разобщены между собой, растянувшись с севера на юг на 500 км. Поначалу их пытался возглавить сам император Александр I, но, памятуя о том, как он провалил кампанию 1805 г. (где под небом Аустерлица едва не лишился жизни князь Болконский), его же собственным приближенным удалось отвести от армии эту беду.

Однако командовать кому-то надо. И вот как решался этот вопрос (цитата из письма генерал-губернатора Москвы Ф. В. Ростопчина): «Армия и Москва доведены до отчаяния слабостью и бездействием военного министра (Барклая-де-Толли). В главной квартире (штабе) спят до 10 часов утра. Багратион почтительно держит себя в стороне, с виду повинуется и, по-видимому, ждет какого-нибудь плохого дела, чтобы предъявить себя командующим обеими армиями».

Вот так - не много и не мало. А тем временем французы наступают, мы отступаем, и шансы обеих столиц быть захваченными неприятелем все растут и растут. При этом в России есть человек, чей огромный полководческий опыт, чрезвычайная популярность в армии и обществе и яркий дипломатический талант, казалось бы, просто требуют поставить его во главе армии – Михаил Илларионович Кутузов. К тому же всего за месяц до начала Отечественной войны Кутузову удалось с блеском выиграть очередную русско-турецкую войну, лишив Наполеона возможности открыть против России 2-ой фронт. Но Александр I упорно не хочет назначать главнокомандующим именно его. Почему?
25.04.2012 11:15

22 июня

Удивительны параллели между двумя Отечественными войнами в истории нашего народа! Начать с того, что обе они разразились… в один и тот же день – 22 июня. Правда Наполеон, в отличие от Гитлера, прежде чем переправиться через Неман, официально известил противника о начале боевых действий: дипломатическая нота была вручена 10 июня 1812 года по старому стилю, что соответствует 22-му числу – по новому.

К началу войны в распоряжении французского императора (как впоследствии и в распоряжении фюрера) находилась практически вся покоренная им Европа, чьи отборные солдаты покорно вставали под его знамена. И, скорее всего, Наполеон, как и Гитлер, имел все основания рассчитывать на блицкриг, поскольку отступление русских войск (сильно растянутых по всему фронту с севера на юг и не имевших иной возможности соединиться), увы, было стремительным. Остановилось же оно, как и в 1941 году, лишь под Москвой.

Прежде, чем потерпеть поражение в России, Наполеон потерпел его только в одной стране – в Египте. Жаль, что Гитлер после разгрома своих войск в северной Африке не придал значения этому совпадению и продолжал стремиться на восток! Ведь он, как полагают некоторые исследователи, считал себя равным Наполеону. Что ж, одинаково плачевный конец их русского похода действительно в чем-то уравнял обоих завоевателей.
Реклама




Метки сообщений

Лауреат Премии Рунета 2005Лауреат Национальной Интернет Премии 2002Победитель конкурса «Золотой сайт'2001»

© 2000-2017, 7я.ру, Свидетельство о регистрации СМИ Эл № ФС77-35954.

АЛП-Медиа, 7ya@alp.ru, http://www.7ya.ru/

Перепечатка сообщений из конференций запрещена без указания ссылки на сайт и авторов самих сообщений. Перепечатка материалов из прочих разделов сайта запрещена без письменного согласия компании АЛП-Медиа и авторов. Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. Права авторов и издателя защищены. Техническая поддержка и ИТ-аутсорсинг осуществляется компанией КТ-АЛП.

24.11.2017 17:58:01

7я.ру - информационный проект по семейным вопросам: беременность и роды, воспитание детей, образование и карьера, домоводство, отдых, красота и здоровье, семейные отношения. На сайте работают тематические конференции, блоги, ведутся рейтинги детских садов и школ, ежедневно публикуются статьи и проводятся конкурсы.

Если вы обнаружили на странице ошибки, неполадки, неточности, пожалуйста, сообщите нам об этом. Спасибо!